Накануне войны император жил в Царском Селе, судя по дневниковым записям, спокойной и довольно размеренной жизнью. 22 декабря 1903 года (4 января 1904 г.) он отправился с Великим Князем Владимиром Александровичем в Ропшу на охоту, где убил 163 фазана, 29 серых куропаток и 2 зайцев. «Погода стояла, как на заказ, — отметил он в дневнике, — тихая, теплая и серая.» В конце декабря 1903 года на совещании у императора по дальневосточному вопросу было принято также решение о уступках. По свидетельству Куропаткина, Николай II сказал: «Война безусловно невозможна. Время - лучший союзник России. Каждый год нас усиливает.» Очевидно, схожие выводы сделали и японцы. В результате Токио решил не ждать, и сделать время своим союзником. Сочетание угроз и уступок при общей неподготовленности к возможному военному столкновению - все это не привело к желаемым для Петербурга последствиям. Николай II в последний день уходящего 1903 года записал в дневнике: «С безграничной верою в милость Господа к нам всем я со спокойствием смотрю в будущее, лишь бы мы хотя в малой степени исполняли наш долг и тем отчасти оправдали бы не заслуженные нами благодеяния Господа нашего Иисуса Христа.»
С июля 1903 г. японский Генеральный штаб приступил к разработке операции по оккупации Кореи, с августа 1903 г. японцы начали интенсивный сбор информации в Корее, Манчжурии и России. С июля 1903 года японцы начали распространять в Манчжурии русские фальшивые бумажные деньги, в конце декабря 1903 года - высылать агентурные группы из Пекина вглубь Манчжурии для организации диверсий на КВЖД. В конце 1903 года последовал новый всплеск активности хунхузов. Резко усложнилось положение на 2377 верстах железной дороги, ответственность за контроль над которыми нес Заамурский корпус пограничной стражи.
15(28) января 1904 г. последовало Высочайшее повеление об усилении охраны мостов на Сибиркой и Забайкальской железных дорогах, где приказывалось вводить усиленные караулы на мостах (только на Забайкальской имелось около 500 деревянных мостов). Во главе караулов предлагалось ставить унтер-офицеров или ефрейторов. Они должны были усилить вольнонаемную охрану дорог, но вскоре выяснилось, что накануне ожидаемой мобилизации в Приамурском Военном округе попросту не хватает свободного унтер-офицерского состава. Пришлось обходиться тем, что было. В Манчжурии для усиления охраны наиболее важных мостов в помощь Заамурскому округу пограничной стражи в январе 1904 г. было выделено 10 орудий. Приказом от 6(19) февраля 1904 г. пограничникам поручалось разоружать всех вооруженных людей на 60 верст в любую сторону от полотна железной дороги. По всей линии железной дороги станции получили дополнительные укрепления, позиции у мостов тоже, к тому же оборона здесь была усилена орудиями. Тем не менее в ночь на 21 апреля (4 мая) 1904 г. на КВЖД был произведен взрыв 15 саженного моста. Особо серьезных повреждений не было, так как группа подрывников из 3-4 человек была замечена и обстреляна патрулем. Но диверсия была воспринята серьезно. К Ляоянскому сражению посты были усилены еще 27 ротами пехоты.
30 декабря 1903 г. (11 января 1904 г.) китайский посланник в Токио телеграфировал в Пекин – если Россия не пойдет на уступки, то «Япония будет принуждена немедленно прибегнуть к оружию». В Порт-Артуре тоже готовились к наступающему году. 30 декабря 1903 г. (12 января 1904 г.) у Наместника состоялся праздничный новогодний бал на 350 приглашенных персон. Танцы, оркестр, гости – все, судя по описанию, было великолепно. А японские подданные массами покидали пределы России. 31 декабря 1903 г. (13 января 1904 г.) японские торговцы в Порт-Артуре начали сворачивать свои дела и распродавать товары. Впрочем, поначалу на Квантуне это явно мало кого беспокоило. «Торговля эта (между Россией и Японией – А.О.) так еще ничтожна, — отмечала порт-артурская газета, — что не обращает на себя особенного внимания и не требует отдельной рубрики.» А китайское правительство, понимая неизбежность войны, начало принимать соответствующие меры и концентрировать войска на границе с Манчжурией. Сюда перебрасывались лучшие части пехоты и артиллерии, обученные по европейскому образцу.
Современники были поражены тем, как быстро в конце 1903 года в Японии миролюбие сменилось воинственным настроением. С осени 1903 года в Токио царило воинственное настроение. «Военные тучи сгущаются, – отметила в своем дневнике 3 октября 1903 г. жена бельгийского посланника в Японии, — и везде чувство опасения и подавленного волнения.» Вечером 30 декабря 1903 г. (12 января 1904 г.) у микадо состоялось продолжительное совещание, на котором был утвержден проект ответа России. В Японии, по свидетельству агентства Рейтер, русско-японские переговоры находились в центре внимания всего народа: «Общественный интерес к их результатам достиг степени лихорадочного возбуждения.» Участники совещания пришли к единодушному выводу о том, что переговоры с Россией полностью безнадежны, но необходимо время для ввода в строй нескольких достраивавшихся кораблей. 31 декабря 1903 г. (13 января 1904 г.) Япония предъявила ультиматум России без фиксированной даты ответа на него. Токио требовал уступок не только в Корее, но и в Манчжурии и уже сам выступал с позиций защиты неприкосновенности территории Китая.
1(14) января редакторская статья «Нового края» открыла номер следующими словами: «На Крайнем Востоке политическое положение в общем останется без существенных изменений. Корея – яблоко раздора. Китай останется по-прежнему государством, только переносящим на себе удары политики соперничающих держав, но не действующим самостоятельно. Желая открыть Пекин, Мукден, Дадунгоу и т.п. никто не спрашивает: «Что скажет китайское государство?» Ибо всех гораздо больше интересует вопрос: «Что скажет Россия, Англия, Япония и другие соперничающие державы.» То же можно сказать и в отношении Кореи. Очутившись посреди России и Японии, она стала одним из пунктов препирательства между этими государствами.» Посетивший японскую армию на осенних маневрах 1903 г. военный наблюдатель из России был весьма впечатлен состоянием японских войск, уровню их подготовки, системе военного образования, принятой в Японии. Окончание его отчета, опубликованного в январском номере «Военного сборника» за 1904 г., звучало, как предупреждение: «Армия работает от солдата до фельдмаршала; работает может быть слишком лихорадочно, спешно, а потому и не всегда целесообразно, но упорно и настойчиво. До сих пор, все, что заимствовали японцы в области искусства у своих соседей, они сумели представить в новом, слегка измененном, но усовершенствованном виде… Способны ли японцы поставить на такую же высоту военное искусство – скажет решительное и авторитетное слово беспристрастное будущее.»
В Японии все говорили о неизбежности войны, и все открыто к ней готовились. Шел средств пожертвований, подготовка железных дорог к мобилизации и т.д. «Русские желания, — заявляла газета «Кокумин», — совершенно обратны нашим. Наше государство должно в споре с Россией прибегнуть к последним мерам для водворения на Востоке постоянного мира и для защиты наших собственных интересов. Мы не думаем, чтобы Япония сделалась вожаком желтых рас и повела их в бой против белых. Мы не делаем различия между расами и всегда будем идти рядом с той нацией, чьи принципы одинаковы с нашими. Мы вступили в союз с белой нацией, чьи принципы одинаковы с нашими. Мы вступили в союз с белой нацией, но не со старой соседней нам желтой империей. Из этого для всякого должны быть ясны наши принципы.» О неизбежности войны открыто писала и британская пресса, и только русский официоз твердил: «К счастью, японское правительство не дает себя увлечь тем или иным течением общественного мнения или печатью, которая ни перед чем не ответственна.»
Военные власти в Маньчжурии были настроены не столь оптимистично. 3(16) января 1904 г. военный комиссар Мукденской провинции полк. М.Ф. Квецинский докладывал в штаб Наместника: «Напряженность общественного мнения в Японии настолько велика, что при самом мирном разрешении возникшего между Россией и Японией конфликта есть полное основание предполагать, что так или иначе Японское правительство под давлением общественного мнения вынуждено будет дать ему какое-либо удовлетворение, хотя бы в виде высадки войск в Корее.» Единственным ответом России в таком случае, по мысли Квецинского, будет оккупация русской армией Маньчжурии. Обе стороны демонстрировали готовность ответить на предполагаемые действия потенциального противника. 7(20) января 7000 солдат и офицеров 3-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии покинули крепость Порт-Артур и были отправлены на Ялу. 15(28) января Наместник на Дальнем Востоке получил телеграмму русского военного агента в Токио, извещавшую его о начале мобилизации японской армии.
Японский консул в Дальнем предложил своим соотечественникам немедленно покинуть Дальний и Порт-Артур. Они в массовом порядке начали это делать, в спешке распродавая имущество. То же самое происходило и в Мукдене. Русский журналист сообщал: «Японцы поспешно отовсюду уезжают на родину; общая готовность постоять за родину.» 17(30) января 1904 года в крепости Порт-Артур получили приказ о мобилизации, в гарнизоне и эскадре ожидали войны и с особым внимание следили за перемещением русских и японских военных судов и транспортов с войсками. 5 февраля город покинули его японские жители. Начиная с 6 февраля японцы начали спешным образом покидать и Порт-Артур, и Дальний. Торговцы задешево продавали свои товары, у лавок толпились покупатели. Вечером 8 февраля японские жители Квантунской области были вывезены консулом из Чифу на английском пароходе, прошедшем сквозь строй русских кораблей. Последний пароход буквально осаждался торопившимися уехать – сцена была весьма выразительной, но, как это не удивительно, она не вызвала особого беспокойства у властей.
Схожие сцены происходили и в Приморье. «О возможной войне с Японией, — вспоминал один из офицеров, — говорили во Владивостоке всю осень и зиму, и говорили довольно настойчиво, но так как подобные слухи здесь явление обыкновенное, то никто ими особенно не тревожился.» 21 января (3 февраля) пришла новость о начале мобилизации в Японии. Подданные микадо массами начали покидать Уссурийский край через Владивосток. Цены на транспортные услуги немедленно взлетели в верх. Даже извозчики брали за проезд от железнодорожного вокзала до пристани 2 рубля – несусветную цену. Начались слухи о возможности повторения трагедии Благовещенска. В Хабаровске вскоре осталось 130-140 японцев, их представители отправили к генерал-губернатору ген.-л. Н.П. Линевичу делегацию с просьбой о защите. Тот успокоил их – нет оснований для беспокойства, все горожане находятся под его защитой.
В Петербурге также шла череда праздников. 19 января (1 февраля) в Зимнем дворце был назначен Большой бал. Дамы в «вырезных платьях», кавалеры в парадной форме, придворные чины и кавалеры «кому следует в чулках и башмаках». Приглашены были 3 982 чел., отказались – 421, прибыли 2 462 чел. Бал был роскошным. В Николаевском зале Зимнего дворца был накрыт Высочайший ужин, столы были подготовлены на 2 354 чел. Струнный оркестр л.-гв. Преображенского полка исполнял музыку русских и европейских композиторов. Праздник закончился утром 20 января (2 февраля). А на дальневосточной окраине Империи, во Владивостоке, японские жители стали в спешке покидать город с 20 января (2 февраля) 1904 года. Няни, прислуга, торговцы и ремесленники продавали имущество за бесценок. Обычно его скупали китайцы.
«Японский коммерческий агент поощряет выселение, — сообщал журналист «Харбинского вестника», — которое приняло характер сплошного бегства. Японские магазины в одни сутки распродали на сотни тысяч рублей товаров по гривеннику, даже по пятаку за рубль.» 10 бутылок вина продавали за 1 рубль, венские стулья по 10 коп. за штуку, фрукты – по 5 коп. за полусотню. Все происходящее напоминало форменное бегство, быстро приобретавшее характер паники. Некоторые уезжающие старались вывозить имущество. На пароходе «Шилка» в Нагасаки из Владивостока был отправлен груз в 10 тыс. пудов бобов и несколько тыс. пудов разного рода продовольствия. 23 января (5 февраля) Владивосток покидал британский пароход «Afridi». Он тоже был забит японцами – была продана 1 тыс. мест, но на корабле разместилось 1 250 чел. Власти поначалу не беспокоились и во Владивостоке. Вскоре волноваться все же пришлось. Слухи о приближающейся войне стали все больше беспокоить население. Город начали покидать и китайцы. Они уезжали в Чифу. Перед руководством Владивостока возникла угроза оказаться без прислуги.
Китайское правительство, понимая неизбежность войны, начало принимать соответствующие меры и концентрировать войска на границе с Манчжурией. Сюда перебрасывались лучшие части пехоты и артиллерии, обученные по европейскому образцу. Резко изменилось и отношение китайских властей к русским военным. 10(23) февраля русский военный комиссар в Мукдене докладывал в штаб Наместника – они «стали совершенно враждебными и почти невыносимыми.»
А в Петербурге император по-прежнему оставался уверен в том, что войны не будет. 19 января Вильгельм , ссылаясь на собственные источники, сообщил Николаю о неизбежности войны. 8(21) января 1904 года тот ответил: «Сердечно благодарю за сообщение. Я очень надеюсь, что буду в состоянии прийти к соглашению с Японией, последние предложения которой сделаны в умеренном и примирительном тоне. Все тревожные известия относительно приготовления к войне на дальнем востоке исходят из некоего источника, в интересах которого поддерживать это возбуждение.»
В Порт-Артуре положение виделось совсем по-другому. Как оказалось, не без основания. Не заметить это было невозможно. Редакционная колонка газеты «Новый край» от 20 января (2 февраля) начиналась словами: «Войны нет, и, быть может, не будет, но она есть… Воюют Россия и Япония. Та и другая готовятся вот уже несколько месяцев к военным действиям в прямом смысле.» 23 января (5 февраля) «Новый край» заявил: «Разговоры о войне заслонили собой все.» Посетивший в 1899 году Японию Редьярд Киплинг, после наблюдения за учениями японской армии, отметил крайне низкую выучку её кавалеристов и очень хорошие качества пехоты: «Эти дурные человечки умеют слишком многое.»
В ночь на 23 января (5 февраля) японское командование отдало приказ о начале высадки 12-й дивизии в Корее. Утром 24 января (6 февраля) корабли страны Восходящего Солнца захватили в Корейском проливе русский пароход «Екатеринослав». Эти враждебные действия начались еще до вручения ноты В.Н. Ламздорфу о разрыве дипломатических отношений между Японией и Россией и даже до отправления телеграммы, извещающей об этом японского посланника в России Курино (24 января (6 февраля) 16.00 и 14.16 соответственно). 24 января (6 февраля) 1904 г. МИД известил представителей России за рубежом о том, что Япония разорвала отношения с Россией и что японскому посланнику было приказано покинуть Санкт-Петербург вместе со всей миссией. В ответ российскому посланнику было приказано покинуть Японию. «Подобный образ токийского правительства, — гласило заявление, — не выждавшего даже передачи отправленного ему на днях ответа Императорского Правительства, возлагает на Японию всю ответственность за последствия, могущих произойти от перерыва дипломатических сношений между обеими Империями.» Русский посланник в Японии был извещен об этом главой МИДа. Барон Комура известил Розена о том, что русское посольство должно как можно скорее покинуть страну.
Всем было ясно – дело идет к войне. 25 января (7 февраля) 1904 года к императору обратился Клопов: «В переживаемое нами тяжелое время, когда вся внутренняя жизнь России расколыхалась, а извне пришел на нас грозный призрак войны, даже Неограниченный Монарх не может игнорировать голос народа, тем более Вы. Ведь до самого последнего времени Вы пользовались громадной любовью народа. Ваше царствование еще недавно представлялось одним из счастливейших. Теперь же оно находится в крайне тяжелых условиях, это вина бюрократии, разных неудач и случайностей и Вашей все возрастающей изолированности от народа.» Результат этой изолированности был чрезвычайно опасен для правительства. Клопов прямо предупреждал монарха о том, с чем ему вскоре придется столкнуться: «Теперь желают войны, мало того, желают, чтобы Россия потерпела фиаско в надежде, что это великое несчастье послужит толчком к радикальному изменению нынешней внутренней политики.»
26 января (7 февраля) 1904 года, через день после того, как Япония разорвала дипломатические отношения с Россией, император записывает в дневнике: «Утром у меня состоялось совещание по японскому вопросу; решено не начинать самим.» Причина того, что произошло в результате, участником войны позже описывалось следующим образом: русская внешняя политика исходила из того, что вопрос о времени начала войны будет решаться в Петербурге, активная форма этой политики «не опиралась на такую же сильную стратегию, имевшую для проведения своих задач на Востоке все возможности и средства.» Впрочем, мысль о том, что момент начала войны может выбрать Япония, в Петербурге явно не была популярной. Исключением были военные, но к их мнению пока не прислушивались. Русская военная разведка была организована далеко не самым лучшим образом, но она знала о подготовке Японии к войне и в целом правильно её оценивала. Но информация о противнике сама по себе не является залогом правильного принятия решения, особенно если её игнорируют.
Масштабные планы Николая II, о которых когда-то говорил с Витте Куропаткин, завели в тупик и русскую политику, и русскую стратегию. Империя сильна своей способностью сконцентрировать все ресурсы в одном направлении. Несколько намеченных целей исключало возможность достижения даже одной. Новый 1904 год начинался для России плохо.
Айрапетов Олег
Комментарии читателей (0):