Смерть России – «меньшее зло»? Русская эмиграция и Интервенция

Первой программой идейной борьбы русской эмиграции была надежда на интервенцию Запада. Первая интервенция в ходе Гражданской войны потерпела поражение. Второй программой стали надежды на перерождение Советской власти («термидор»), которое теоретически открывало для эмиграции возможности к возвращению в Россию и руководящему участию в её восстановлении. Главные вопросы интервенции прошлой и ожидаемой были интимно (и потому детально и честно) обсуждены русскими политическими специалистами высшего ранга — кадетскими организациями во главе с бывшим министром иностранных дел Временного правительства П. Н. Милюковым, последним послом России во Франции В. А. Маклаковым и последним послом России в США Б. А. Бахметевым.

К счастью, они опубликованы специалистами, что сделало их подлинными памятниками русской политической мысли, остававшимися, конечно, действиями непубличными, но именно той лабораторией мысли, что прямо диктовала направления идейной истории русской мысли, которая была реализована затем и параллельно в публичной сфере. В первые же годы русской организованной политической эмиграции, более всего в 1920 году, свою как минимум идейную власть в её сообществе привычно стремились установить её традиционные политические вожди.

Линия бывшего вождя кадетской партии и министра иностранных дел Временного правительства Милюкова в центре политического спектра: «Все политические группы эмиграции относятся непримиримо к советской власти, рассматривая эту власть как власть насильническую, как власть пагубную для русского народа, для русского государства». В 1921 году произошёл раскол белой эмиграции на тех, кто был намерен продолжать вооружённую борьбу, и тех, кто выступил за «новую тактику» (то есть сам Милюков). Пропаганда группы Милюкова, называя себя «Демократы-республиканцы», так пишет о ней: «Группа П. Н. Милюкова объявила “новую тактику” и заняла руководящее (! — М. К.) положение в демократическом лагере, объединяя левые настроения» и цитирует самого Милюкова: «старый способ борьбы надо бросить. Возврата к фронтовой борьбе не может быть. Белое движение не случайно окончилось неудачей. Несмотря на героизм армии, население встречало её враждебно. Произошло это по причине неправильной политики вождей. Они не поняли необходимости разрешить главные очередные вопросы — политический, земельный, национальный — в духе новых требований, ставших неизбежными после февральской революции. Провал белого движения есть тяжёлый урок, который заставляет пойти новыми путями. Нужно повернуться “лицом к России”. Нужно учесть народные настроения, складывающиеся в России под жестоким режимом большевизма».

«Милюков высказался за “демократическую федеративную республику” (…) Принцип федерации также явился одним из краеугольных камней республиканско-демократической платформы. Этим путём, и только им одним, представляется возможность сохранить единство Российского государства и удовлетворить национальные стремления населяющих Россию народов к самостоятельности. Национальные вопросы, как и социальные, стали во весь рост после революции, и пренебречь ими нельзя». И другое главное о России как тогда стране с абсолютно доминирующим крестьянским населением отмечала группа Милюкова (вернее, он сам как её глава): «Наконец, отношение к аграрному вопросу было формулировано (группой. — М. К.) так: “признание происшедшего во время революции перехода земли к крестьянам и решительная борьба со всеми попытками отчудить землю из рук её теперешних держателей или, иными словами, восстановить дореволюционные земельные отношения”.

Они не хотят также и возвращения прежним владельцам перешедших к государству промышленных предприятий и народных богатств, предоставляя государству самому определить границы своего вмешательства в народное хозяйство…». Здесь же было дано изображение институционального ландшафта этой либерально-социалистической части русской эмиграции: «Пропаганда респ.-демокр. идей ведётся изо дня в день самой большой заграничной [русской] газетой “Последние Новости”…».

На своём заседании 19 июля 1921 г. Парижская группа Партии народной свободы (до её раскола) обсуждала новую тактику, предложенную Милюковым, а именно надежду на эволюцию большевизма. Известный, опытный и публичный политик, активный участник Белого движения А. В. Карташёв был максимально откровенен: «Вся суть наших разногласий — в прогнозе относительно восстановления России. Все мы согласны в том, что сейчас в России революция или, выражаясь более нейтрально, потрясение, после которого будет нечто новое. Но мы расходимся в оценке того, какова степень этого потрясения и каковы его результаты. Новая тактика определённо говорит: “Революция закреплена”, и поэтому нет у её сторонников того подъёма, который был, и на большевиков — нет прежней остроты враждебности к ним. Между тем весь вопрос в том, закреплена ли в действительности революция, т. е. родится ли из неё демократия или хаос будет ещё продолжаться и нас ожидают ещё сюрпризы? Другими словами, сидим ли мы на земле или под нами ещё болотная кочка. Большевики ведь тоже говорят, что революция закреплена, а мы видим и знаем, что это только болотная кочка. И поэтому мы можем думать, что лапотный народ, поселённый на огромной равнине, даст ещё много сюрпризов и, может быть, выигрывающими от этого будут настоящие дикари с приёмами власти». Милюков согласился с анализом Карташёва, но поспорил с ним лишь в одном: «мы вовсе не утверждаем, что революция окончательно закреплена, и именно потому, что она ещё не закреплена, её (её завоевания) надо закрепить, чтобы не было сюрпризов».

Одновременно внутрипартийным фактом стала Резолюция совещания представителей Читинского, Харбинского, Хабаровского, Иркутского, Красноярского, Омского, Екатеринбургского и других комитетов кадетской партии (то есть тоже теперь эмигрантов, но ближе связанных с актуальной реальностью России) в начале июля 1921 г. Она определённо говорила о «полной беспочвенности всяких надежд на изживание или преодоление большевизма мирным эволюционным путём». По итогам этих разногласий последовало официальное сообщение Парижской группы партии народной свободы о расколе от 2 сентября 1921 г.: «П. Н. Милюков и его единомышленники… пришли к выводу о недопустимости интервенции. Противники их, наоборот, видели в интервенции меньшее из зол…».

На заседании Берлинской группы Партии народной свободы 26 декабря 1921 г. выступил опытный политик, министр путей сообщения Временного правительства П. П. Юренев. Он сформулировал уроки белой борьбы: «1) военная помощь иностранцев не только не достигла цели, но даже принесла вред. Всегда и всюду иностранцы оказывались врагами не только большевиков, но и всего русского; 2) попытки образования собственных армий всюду терпели неудачи, объясняемые одними и теми же причинами: разлагающийся тыл, реакционные элементы, контрразведки и т. д. и 3) везде все антибольшевистские правительства оказывались совершенно неспособными справиться с экономическими вопросами».

Вскоре уже отколовшиеся от партии сторонники Милюкова провели заседание Парижской демократической группы Партии народной свободы 29 декабря 1921 г. Здесь опытный журналист П. Я. Рысс заявил: «Сила большевиков, как показал опыт, в воссоединении ими России, по крайней мере в видимости этого, и в создании на этой почве национального духа, что и было одной из основных причин разгрома белых армий и помогавших им иностранных».

Эта дискуссия об интервенции прекратилась в русской эмиграции только в 1949 году, когда СССР создал свою собственную атомную бомбу и внешнее вооруженное вмешательство стало для его противников слишком дорогим, ибо, согласно одной из военных доктрин, причиняло нападающему «неприемлемый ущерб». Стратегического военного баланса между СССР и США (Западом) тогда ещё не было (он появился лишь через 20 лет), но угроза такого «ущерба» уже была.

Впрочем, это лишь заставило врагов СССР разоружить его изнутри в 1991 году. Но пока, в начале 1920-х гг., тема интервенции стала одной из важнейших в идейной истории русской эмиграции. За неё определённо выступил В. В. Шульгин — и нашёл для неё свои проникновенные слова: «Тяжело это сказать, но это сказать необходимо. Ибо более страшного рабства, какое испытывает русский народ под властью “Интернационала”, не может создать ни одна нация. (…) При данных обстоятельствах, когда Россией правит интернациональная свора, попирающая всё, что есть святого для русского национального чувства, свержение такого рода иностранцев иностранцами же, но неизмеримо более высокого морального качества, “заденет” моё национальное чувство, но совершенно иначе (…) Я жажду такого свержения всеми силами души в полном сознании…».

Гитлер в 1941 году наглядно объяснил нашему народу, что есть нечто более страшное, чем интервенция. Геноцид. Вряд ли все тогда это понимали и вряд ли русских сторонников Гитлера вообще это понимание останавливало. Но полагаю, что именно острое понимание этой перспективы и в принципе фундаментальные личные убеждения, лишь подкреплённые личным опытом командующего на Белом Юге России, — вместе руководили генералом А. И. Деникиным в его резко отрицательном отношении к интервенции. Он писал для общего сведения (и Милюков опубликовал это в своём журнале) свой радикальный протест против оккупантов: «Я признаю злейшими врагами России державы, помышляющие об её разделе. Считаю всякое иноземное нашествие с захватными целями — бедствием. И отпор врагу со стороны народа русского, красной армии и эмиграции — их повелительным долгом. Вы же допускаете всякую интервенцию и соучастие в ней русской эмиграции». В русле обсуждения антигосударственной иностранной интервенции и расчленения России интервентами и — в качестве альтернативы — «национализации» власти большевиков, превращения их в государственную силу проходил почти параллельный диалог Маклакова с Бахметевым. Это более чем красноречиво доказывало общую повестку дня русской мысли независимо от партийных обязательств и лозунгов. Я не могу сказать, что эта повестка была совершенно свободна от вменений собственных ожиданий в логику происходящих событий, но такова уж общественная мысль: она ломает реальность и лишь в итоге учится учитывать её. Или не учится — и ломает свои общество и государство до их смертельного конца.

Бахметев писал Маклакову 18 февраля 1920 г., ещё до падения белого Крыма генерала Врангеля: «Если бы русские националисты пошли на борьбу с русским большевизмом путём не русской военной силы, вознаграждаемой в конечном итоге за счёт России, то история никогда не простила бы подобной расплаты за успехи в гражданской войне… Большевистская борьба приобрела бы объективную задачу сохранения единства России, сплотив за собой, по всей вероятности, в непосредственной предстоящей задаче военные и реакционные элементы». И продолжал: «уничтожение большевизма может быть лишь органически связано с развивающимся успехом сильного и здорового национального движения. Гражданская война в России и уничтожение большевизма есть вопрос прежде всего русский…». Маклаков отвечал Бахметеву 12–13 марта 1920 г.: «Если мы не могли задавить большевизм извне… всю надежду тогда придётся возлагать на рост отрезвления изнутри большевиков России: наша деятельность должна быть согласована с ними» — с теми, «кто сейчас в России, и те из большевиков, которые одумаются, из патриотов, которые там притаились, и те, которые пошли на службу к большевикам для того, чтобы их переродить. (…) Вот это-то я называю примирением с большевизмом. Оно так же мало примирение, как участие либералов в государственной жизни прежде было примирением с самодержавием, но всё-таки, внешне, это примирение. (…) Примирение для борьбы с ним, для его низвержения, но всё-таки примирение… единственное, что нам остаётся, это ехать в Россию, к большевикам, работать с ними, приняв от них амнистию (!!) (знаки Маклакова. — М. К.), и выращивать семена более доброй жатвы…». На эти надежды Бахметев ответил Маклакову 11 мая 1920 г. сурово. И был прав как опытный социал-демократ (меньшевик): большевики переродились и сдались только через 70 лет после этого: «Не будем строить себе иллюзий относительно возможности пере рождения большевизма изнутри… Нельзя строить государство в со временных условиях, не признав принципов частной собственности и гражданского равноправия. А через эти два препятствия большевики не могут перейти и никогда не перейдут». Тогда Маклаков применил диалектический метод марксизма и ответил им Бахметеву 16 декабря 1920 г.: «в настоящее время русская национальная программа во внешней политике осуществляется именно большевиками… Большевики сейчас осуществляют единство России; вот факт, который всем бросается в глаза. (…) они объединяют силой Россию, а когда мы придём, нам останется только воспользоваться этим объединением, чтобы вложить в него другое содержание. (…) Я вижу, что сейчас большевики, какие бы они ни были злодеи, одни сохраняют в Рос сии видимость государства и даже возвращают известный между народный престиж… хотя это и подлое правительство, но это всё-таки русское правительство и они служат русским интересам». Через полгода Маклаков в письме к Бахметеву от 15 апреля 1921 г. вновь задумался о марксистском диалектическом противоречии: «непримиримая борьба с большевизмом» или «единство России». Он строил иллюзии, но мог в своё оправдание указать на многочисленные примеры привлечения большевиками на свою службу старых военных, врачей, инженеров, агрономов, экономистов, но не мог указать на большое количество таковых поли тиков и вряд ли хорошо представлял себе карательный характер такого привлечения, например, С. А. Котляревского (через дело «Тактического центра») и прямой подкуп Ю. В. Ключникова.

Свободные политики из эмиграции вряд ли могли также открыто и в большом «военно-инженерном» числе поступить на советскую службу. Да и расстрелы «спецов» начались в СССР только через 7–9 лет («Шахтинское дело», дело «Промпартии» и др.), не говоря уже о Большом терроре 1937 года. Он писал:

«когда же, наконец, мы вернёмся в Россию. Я начинаю думать, что мы никогда не вернёмся, или вернёмся так, как роялисты вернулись к Наполеону, покаявшись, капитулировавши и пойдя к нему на службу… Силы вчерашних коммунистов — наша главная надежда и опора; нам нужно только найти к ним доступ и говорить с ними языком, который они бы поняли… скопляется против нас такое озлобление, при котором нам смешно думать о возможности повелевать и управлять ими… Представьте себя в роли советчика Красина, в роли консультанта Совета народных комиссаров… В конце концов мы обречены на провал [в эмиграции] потому, что то движение, которое собралось заграницей, будь то реакционное офицерство или демократические общественники, одинаково от мечены политическим бессилием; право претендовать быть властью в России даётся недаром; его нельзя заслужить тем, чтобы самовольно присвоить право распоряжения казёнными деньгами, и живя в атмосфере сравнительного благополучия и полной без опасности, твердить Европе про то, что мы в будущем будем править Россией. (…) Претендовать быть будущей властью и вести Россию может только тот, кто всё её горе пережил вместе с нею, кто рис ковал своей собственной шкурой, кто исходным пунктом всех своих построений возьмёт теперешнее фактическое состояние страны и будет лечить его… Конечно, наступило время компромиссов и эволюций; но не старый порядок должен произвести эту эволюцию назад направо — должен произвести новый порядок, фактически установившийся у нас большевизм. (…) В наших попытках низвергнуть большевизм, какую идеологию мы ему противопоставляем? С одной стороны, мы противопоставляем ему идею либерализма… теорию, которая боялась сильной государственной власти потому, что боролась с этой властью, во имя прав человека и гражданина, во имя свобод, неприкосновенности личности и т. д. Попытка осуществить полностью эти начала в государственной жизни, которую мы имели глупость осуществить в момент самой войны, повела их к крушению; и сейчас попытка бороться с большевизмом во имя этих начал, либо подымая крестьянские восстания, либо делая террористические акты, может найти сторонников; народы соскучились по свободам, для Рос- сии они представляются каким-то недостижимым идеалом. Но эти свободы до такой степени не соответствуют объективной необходимости момента, что на них можно поднять бунт, но нельзя по строить государственную жизнь; в столкновении этих идей с большевиками историческая правда на стороне большевиков, а не этих идей, и потому большевизм их победит. Мы инстинктом поняли, что борьба либералов с большевиками сводится к разложению власти в тот момент, когда её нужно усилить, и попробовали идти другим путём, путём противопоставления большевистскому деспотизму белого деспотизма; этот курс создал временную популярность военных диктатур… Но и эти течения провалились; во-первых, потому, что они, сумев установить начала государственного деспотизма, т. е. сильной правительственной России, по своему составу и идеологии не сумели осуществить второго требования — демократизма; эти диктатуры не были демократичны ни по составу, ни по цели… а когда они почувствовали необходимость влить себя в струю демократизма, хотя бы по составу, то обращались к так называемой общественности; общественность, которая приходила им помогать, была носительницей той самой либеральной идеологии, защищавшей права человека и гражданина, и враждебной усилению государственной власти, которая составляла её слабость в борьбе с большевизмом».