Крупнейшая в нашей истории русская политическая эмиграция из России была порождена разрушением России как государства и установлением на её развалинах СССР: после двух революционных переворотов 1917 г., Брестского мира большевистского РСФСР с Германией и её союзниками 1918 г., Гражданской войны 1918–1920 гг., интервенции оккупантов с Запада и Востока и окончательного подчинения центральной Советской власти основной территории бывшей Российской империи (за исключением генетически шведской Финляндии (финнизацию которой начал именно имперский Санкт-Петербург во второй половине XIX века), Польши и Бессарабии) к концу 1922 года.
При этом в результате серии большевистских международных договоров (Брестского 1918 года, Юрьевского с Эстонией 1920-го, Рижского с Польшей 1921-го и Рижского с Латвией 1921-го) за пределами России официально оказались многочисленные общины русских людей, которые, однако, эмиграцией фактически не были признаны соотечественниками. Можно было бы различать их по принципу гражданства / безгражданства, но сама среда русской новой эмиграции была различных характеристик с точки зрения подданства. На деле же практический отказ эмигрантов от наследия Российской империи и от культур но-языкового единства, отказ от вселенскости русского православия означал отказ от полноты русского культурного, социального, демографического и языкового наследия. При этом, например, власти Румынии, в 1918 году оккупировав русскую Бессарабию, в краткие сроки принудительно и предельно минимизировали число русских беженцев в своей стране, демонстративно проигнорировав наличие и отделив их от автохтонного русского населения. Таким образом, эмиграция была фактически социально отделена от местных русских там, где их было исторически много: в Польше, Румынии (в Бессарабии), Чехословакии (в Подкарпатской Руси), Латвии, Эстонии.
С социальной точки зрения ядро этой волны эмиграции составили представители городского населения империи, военных и гражданских кадров белых армий, казачества, интеллигенции. Общая численность эмигрантов из России (не включая русское население бывших окраин Российской империи) в начале 1920-х годов и позже оценивалась в пределах от двух миллионов (цифра, обычная и для советских официальных источников 1920-х гг.) и до трех миллионов человек (данные, звучавшие в самой эмиграции). Во Франции число русских в межвоенный период достигало 400 000 человек. В начале 1920-х гг. максимум русских, в частности, в Берлине и Германии в целом также 400 000 человек, но после кризисного 1923 года оно сократилось до 200 000. В целом же в Латвии в межвоенный период жило всего до 200 000 русских, в Эстонии — до 100 000. Кроме того, общее число русских жителей Китая (Маньчжурии) с их центром в Харбине на максимуме в довоенный период предполагалось в самой русской эмигрантской литературе в 400 000 человек. Крупнейшие сообщества русской эмиграции, прямо поддержанные местными государственными властями, жили в Югославии и Чехословакии (максимум до 70 000 и 50 000 человек соответственно).
А. В. Карташёв лишь однажды публично обнажил фундаментальную проблему русской эмиграции: радикальное отличие — даже при подсчёте — данных о собственно русских эмигрантах и о местных русских жителях в новых независимых государствах, словно ещё вчера они не были подданными Российской империи. Карташёв, видимо, первым в русском ХХ веке актуализировал старое, ещё летописное понятие «русского мира». Он писал о «русском вне-ссср-ском мире»: «Ясно ли себе представляет российский читатель, что это за зарубежный русский мир, который принадлежит к русской культуре и русскому языку? Это ни более, ни менее как 12-миллионная нация! Она живёт сконцентрированно на её исторических землях (ныне — в Чехословакии, Венгрии, Польше, Румынии), в новых прибалтийских государствах, на Дальнем Востоке и затем рассеянно — по всему миру. Из 12 миллионов — специально политической эмиграции бывшего российского подданства, — один миллион» — «огромный русский мир, хотя и замутнённый отчасти украинским и белорусским сепаратизмом». Но в дальнейшем эту мысль Карташёв не развивал, видимо, что бы не портить своих отношений с властями стран, где жило значительное русское меньшинство (и особенно очевидно — неполноправное русское (в широком смысле) меньшинство в Польше (русские, украинцы и белорусы), Чехословакии (русины), Румынии (русские, украинцы и русины)). Однако, при всём понятном желании изобразить мощную альтернативную Россию вне СССР, реальность русской эмиграции была такова, что она — за редкими исключениями — даже теоретически не смешивала и, пожалуй, даже не идентифицировала себя с местным, коренным русским населением. Оно было преобладающе крестьянским. И альтернативной России уже только поэтому в эмиграции не появилось.
Итак, принципиальной позицией русской эмиграции 1920– 1930-х гг. было резкое самоотличение себя от полноты большого русского народа в его границах Российской империи 1917 года, фактическая капитуляция перед этническим сепаратизмом украинской и белорусской эмиграции, не говоря уже о грузинской, слабое сопротивление сепаратизму эмиграции казачьей. Но ещё важнее было то, что русская эмиграция решительно сама отрезала себя от миллионов (особенно живущих в естественной для них сельской и городской местности) русских местных жителей иностранных государств, в том числе только что образовавшихся после 1917 года: русских жителей Эстонии, Латвии, Польши, Чехословакии, Румынии и др.
Новой исторической причиной для формирования потока русской эмиграции стала Вторая мировая война (и её центр для СССР и России — Великая Отечественная война), когда уже в 1940 году значительная доля русских эмигрировала в Америку, прежде всего в США. А в 1945 году за границами вне СССР и советской зоны оккупации, в зоне оккупации бывших союзников по антигитлеровской коалиции, остались «перемещённые лица» — те, кто был вывезен гитлеровцами с захваченной советской территории для принудительного труда, и коллаборационисты с территории СССР, служившие Гитлеру. В 1945 же году, вместе с марионеточной для Японии Маньчжурией, закончилась история и русских жителей Китая с центром в Харбине, большинство которых выехало в Австралию и США. На смену 2 миллионам человек первой, послереволюционной, волны эмиграции, уже в значительной степени ассимилировавшихся и денационализированных, пришли новые 450 000 невозвращенцев, в том числе 20 лет проведшие уже внутри СССР и потому свободные от дореволюционной исторической мифологии, впитавшие в себя подлинный советский опыт, но, главное, во многом разделившие новый опыт — опыт уже не Гражданской войны, а гитлеровского геноцида против народов СССР и русского народа, в том числе разделившие опыт войны в качестве гитлеровских коллаборационистов, соучастников гитлеровского геноцида. В последние, 1970–1980-е, годы существования СССР из него дополнительно эмигрировали около 500 000 советских граждан, прежде всего евреев.
Сокращённая глава из книги: М.А. Колеров. Введение в идейную историю русской эмиграции (1917-1991). Калининград, 2024.
Колеров Модест
Комментарии читателей (0):