Как и зачем Иван Ильин искал союза с евразийцами в 1923-1925 годах

Первое время главным автором евразийцев по философским вопросам выступал (и особенно в «Русской Мысли») Г. В. Флоровский
18 мая 2020  18:10 Отправить по email
Печать

Философ права Иван Александрович Ильин (1883−1954), известный правый и монархический публицист и идеолог, высланный из Советской России в 1922 году, не принял участия в Белом движении и все свои советские годы продолжал лояльно работать в советской высшей школе непосредственно рядом с такими правящими коммунистическими идеологами, как В. В. Адоратский, А. А. Богданов, Н. И. Бухарин, В. В. Осинский, М. Н. Покровский, В. П. Потемкин, М. А. Рейснер, Д. Б. Рязанов.

Именно и только в эмиграции И. А. Ильин обнаружил себя как политического мыслителя и публициста, который упорно искал идейной альтернативы большевизму и выступал как радикальный сторонник вооружённой борьбы в рядах Белого дела, серьёзно задумывался над вдохновлявшими его образцами антикоммунистической борьбы, явленными итальянским фашизмом и германским нацизмом. В этом контексте он, конечно же, в своих публичных выступлениях начиная с весны 1925 года резко отрицательно относился к эмигрантскому евразийству, которое сначала искало синтеза большевизма и антибольшевизма, а вскоре (уже с начала 1920-х) пало жертвой активных мероприятий советских спецслужб, по их внушению и по солидарному решению всего руководства движения пошло на поклон к руководству СССР, а затем раскололось.

Осматриваясь в эмиграции, в начале 1923 года И. А. Ильин принял участие в знаменитой «встрече в Берлине», где высланные из СССР «веховцы» Н. А. Бердяев и С. Л. Франк, выступая за признание итогов большевистской революции как народной, вступили в резкий конфликт со своим бывшим единомышленником и учителем П. Б. Струве (1870−1944), который требовал радикальной вооружённой борьбы против большевистского переворота. На этой встрече Ильин принял сторону Струве. Но именно в это же время Ильин, как показывают нижеприводимые материалы, вступил в тесные отношения с евразийцами, которые, как известно, отнюдь не были на стороне Белого движения, радикально отрицающего большевизм. С очень большими основаниями надо полагать, что Ильин не информировал Струве о своих интимных отношениях с евразийцами.

Как известно, Струве почти с самого начала «евразийского» движения, в числе неформальных учредителей и в руководстве которого состоял его ученик, протеже и близкий сотрудник П. Н. Савицкий, относился к идеологии движения резко отрицательно, поначалу снисходя к его психологической природе в рядах молодой русской эмиграции, а затем радикально отвергая и сам поиск ею среднего пути между белыми и красными. В тени этой публичной борьбы Струве против евразийства Иван Ильин, однако, принял иной курс: внимательного изучения и приближения к евразийству, которое открывало перспективы широкого выхода на русскую молодую аудиторию в эмиграции и своими изданиями обеспечивало устойчивый гонорарный доход их авторам. И сами основатели и лидеры евразийства Н. С. Трубецкой (1890−1938), П. Н. Савицкий (1895−1968), П. П. Сувчинский (1892−1985) (и поначалу близкий к ним Г. В. Флоровский (1893−1979)) с особым вниманием относились к установлению сотрудничества с деятелями старшего (по отношению к ним, родившимся в 1890-х) поколения — как донорами знания, репутации, экспертизы. Поэтому, между собой именуя их, по формуле Трубецкого, «старыми грымзами», они всё же приветствовали сотрудничество в их изданиях А. В. Карташёва (1875−1960) и С. Л. Франка (1877−1950), затем — Л. П. Карсавина (1882−1952), вели переговоры с Н. А. Бердяевым (1874−1948), П. И. Новгородцевым (1866−1924) и И. А. Ильиным.

В этом контексте логично, что высланный из Советской России А. В. Флоровский (1884−1968), старший брат тогдашнего евразийца Г. В. Флоровского, воспринимая его как человека как минимум близкого к редакции (если не члена её) журнала Струве «Русская Мысль» и надеясь на его возможности, писал брату 6 ноября 1922 о евразийстве и его общей философской задаче:

Первое время главным автором евразийцев по философским вопросам выступал (и особенно в «Русской Мысли») Г. В. Флоровский, потому естественно, что ему был адресован призыв о создании философской системы, но уже в 1923 году он начал явственно отходить от «направленской» партийной дисциплины, а затем и вовсе дистанцировался от евразийцев. Потому дефицит философской систематики лингвист Трубецкой, музыковед Сувчинский и экономист Савицкий были обречены компенсировать силами привлечённых авторов, не давая им воли к диктату собственных идей в качестве евразийских. Вступивший в евразийское движение, так сказать, во «втором призыве» эмигрантов критик-марксист, кончивший жизнь в СССР, Д. П. Святополк-Мирский (Мирский, 1890−1939) отмечал поколенческую разницу интеллектуального языка старших политических идеалистов и новых евразийцев, претендующих быть идеократами, как приоритетную идейную задачу. Взять качество мысли интеллектуальной школы и знания, но оставить за собой идеологическое (идеократическое) руководство над привлекаемыми кадрами, создать свободный от них новый язык — такова была задача. Он так писал об очередном евразийском «Временнике» 1923 года Сувчинскому 8 января 1924:

В целях повышения умственного уровня вести непосредственные переговоры о сотрудничестве с философом Ильиным и поддерживать официальные контакты с ним старший лидер движения («верховный евразиец», по оценке Сувчинского) Трубецкой уполномочил Сувчинского. В свою очередь, Сувчинский подробно отчитывался об этих контактах Трубецкому (и изредка Савицкому), что отложилось в их опубликованной и неопубликованной переписке. Существенно, что из руководящей тройки движения именно Сувчинский впоследствии стал его политическим представителем в отношениях с ГПУ и руководством большевиков.

История непубличных отношений евразийцев с Ильиным была полна открытий.

Читайте также: День Победы и Запад: с дьяволом договариваться нельзя

Пользуясь временной терпимостью Струве к евразийству как литературному явлению, редакция «Русской Мысли» поначалу (но довольно долго) без принципиальной критики освещала его литературные труды, предоставляла место для публикаций иных участников движения, кроме Савицкого. Более того: в рекламном тексте о возобновлении журнала близкий сотрудник Струве, радикальный белый монархист С. С. Ольденбург заодно с этим изданием рекламировал и рецензию Савицкого на дебютную евразийскую книгу Н. Трубецкого: «интересна статья о своеобразной книге». При этом Струве, конечно, хорошо знал, что Савицкий, вслед за самим Струве требуя восстановления государственности России любой ценой (даже — гипотетически — ценой победы большевиков), ещё в 1919 году писал: «Советская Власть торжественно от него [от лозунга Единой Великой России] отреклась в Брестском мире во имя шкурных интересов своего существования. Но как только перестал угрожать бронированный кулак Германской империи, Советская Власть стала фактически придерживаться того же начала. Как она «воссоединяла» Белоруссию, Литву, Украину, Латвию, так сейчас она «воссоединяет» Бессарабию. Можно сказать с полной уверенностью, что если бы Советская Власть одолела Колчака и Деникина, то она «воссоединила» бы всё пространство бывшей Российской Империи и, весьма вероятно, в своих завоеваниях перешла бы прежние ей границы».

Но произошло то, чего не ожидал Струве: большевики действительно восстановили независимую государственность России.

Но наступил час, когда Струве решил лично выступить с рецензией на новую евразийскую книгу: степень личной и политической ненависти, которую (не щадя даже активного автора «Русской Мысли», уже отходящего от евразийства, Г. В. Флоровского, но не исключая личных отношений с евразийцами) испытывал Струве к евразийству, великолепно отражает черновик этого текста, который тот с особым значением решил сохранить в своём архиве. В нём, в частности, говорится:

В следующем же номере в журнале его эмигрантской эпохи дебютировал И. А. Ильин. А в следующем году Ильин выступил в журнале Струве с восторженно-хвалебной рецензией на евразийский сборник против католицизма. Он писал:

Достаточно лишь одного извлечения из критикуемого Струве евразийского сборника и именно из статьи в нём евразийского вождя Трубецкого, что понять природу крайнего ожесточения тогдашнего белого антикоммунистического радикала, интервенциониста, подпольщика, подрывника, политического практика и военного пропагандиста Струве. Трубецкой писал в той книге, подводя итог своему анализу опыта гражданской войны, интервенции и колониальной политики великих держав в отношении России: «Все виды политической деятельности и даже аполитической работы по восстановлению России для русской эмиграции закрыты как явно нецелесообразные». Он ставил задачу: «укрепление самобытной национальной культуры» против «романо-германского мира» — «по самому своему существу работа эта должна производиться в самой Советской России».

Что же заставило Ильина, хорошо видя и понимая всё написанное Трубецким, пойти прямо против собственного крайнего антикоммунизма и резко отрицательного отношения Струве к евразийству и, пользуясь его журнальной терпимостью, выступить с апологией евразийцев как защитников православия? Помимо предполагаемой страсти тогдашнего Ильина к защите чистоты православия (об этом — специально ниже), мотивы такой апологетики следует искать в близких отношениях Ильина с евразийцами в 1923—1924 гг., протокольно документированных Сувчинским.

Согласно эпистолярным отчётам Сувчинского, первые его встречи с Ильиным произошли уже декабре 1922 года в Берлине, куда он был выслан из Советской России. 29 декабря 1922 г. Сувчинский писал Трубецкому из Берлина о своих первых впечатлениях: «Несколько раз видал<ся> и с Ильиным и теперь нашел способ общаться с ним. Он замечательный человек, но все-таки внутренней религиозности пока в нем не вижу. Не чувствует он антиномии христианства и если когда осуществятся на земле его идеи и идеалы, то я право не знаю как назвать такую эпоху — христианской или антихристовой». На это Трубецкой сухо отвечал Сувчинскому 1 января 1923 г.: «Ильина Вы судите правильно». Но декаду спустя Трубецкой словно оттаял либо сформулировал для себя некий замысел об Ильине и писал 11 января: «И. А. Ильину передавайте мой сердечный привет».

В новом году Сувчинский продолжил присматриваться к Ильину в Берлине. Он писал Трубецкому 6 февраля 1923 г.: «Нужно возможно дольше делать общий, основной отбор сотрудников (по духу!) и не переходить на партийную платформу. Это нас только разъединит до срока. (…) Присматриваюсь к разным людям (Ильину, Бердяеву, Франку, Новгород<цеву> и др.). Я все больше прихожу к убеждению, что «евразийцам» надлежит не смешиваться ни с кем и возможно дольше не уточнять свои идеи, ибо все другие, иногда… и то, да не то! На днях Ильин произнес очень красноречиво монархическую речь, и чем больше я с его словами соглашался, тем яснее становилось, что этой речи произносить было не нужно. Впрочем — не со всем и согласиться можно. (…) За несколько дней до этого тот же Ильин в философ<ском> собрании делал доклад, в котором сказал, что философ. опыт был у Сократа, Христа и Декарта (?!)». 16 февраля он сообщал о продолжившемся сближении: «На днях имел крайне тяжелый разговор с И. А. Ильиным. Сидел у него весь вечер, все было хорошо; к 12 ч. ночи он вдруг очень взволнованно (побледнел весь!) начал говорить, что «Христианский догмат выветрился», что нужно создавать «новую религию», что «кому легче, что Бог троичен», как это можно «доказать» и т. п. Я рот разинул на подобные примитивные речи. Когда я спросил его верует ли он в Воскресение Христа, он ответил, что «биологически и химически этого доказать нельзя. Не говорю нет, но нужно во всем удостовериться» (?!) Что символ веры — устарел, что он был формулирован, когда наука была наравне с религией, что теперь наука опередила религию и т. п. Когда он, поздно, пошел провожать меня — я вдруг понял, что он персонаж из Достоевского, Иван Карамазов». Трубецкой молчал об Ильине.

Наконец, откровенное сближение Ильина с евразийцами дошло до практических применений. Сувчинский сообщил Трубецкому из Берлина 2 июля 1923 года, что Ильин написал в «Русскую Мысль» «сочувственный» отклик о сборнике «Россия и Латинство» и согласился участвовать в упомянутом программном сборнике евразийцев (тогда он предварительно именовался «Устои», но в итоге получил имя «Евразийского Временника»): «Что Вы об этом думаете. Он весьма резкий и нетактичный человек; его участие сразу поссорит нас со многими совершенно зря; кроме того, он весьма «вольный» в Православии. Но с другой стороны — конечно это сила». Под впечатлением от этого письма Трубецкой, приглашённый неким графом на какой-то, по его, убеждённого антисемита, оценке, масонско-еврейский конгресс в Берлин, наконец вспомнил об Ильине и предложил Сувчинскому 11 июля: «Надо найти кого-нибудь, но только не из евразийцев. По-моему, кандидатов нужно подбирать с одной из двух точек зрения: либо такого, который ко всему этому отнёсся серьёзно и плёл бы им там всякую ерунду, убеждённый, что дело делает; либо такого, который бы на конгрессе наскандалил (И. А. Ильин?)».

Видимо, именно лето 1923 года стало апогеем готовности Ильина присоединиться к евразийцам как минимум в качестве автора их изданий: хорошо известно, что, с материальной и гонорарной точки зрения, издания евразийцев того времени были хорошо обеспечены благотворителями, а, например, струвианская «Русская Мысль» была традиционно (и в те годы особенно) бедна. Колеблясь с рекомендацией, 14 июля Сувчинский резюмировал, что Ильин «совершенно чуждый евразийству человек».

Казалось, что сближение Ильина закончилось, но в это время до весомых результатов дошёл личный и идейный конфликт с евразийцами Г. В. Флоровского, вновь обнаживший их философский дефицит. 10 сентября Сувчинский ищет замену Флоровскому в готовящемся сборнике и спрашивает Трубецкого: «Не попробовать ли Новгородцева? Подумайте, и если найдете возможным — тотчас же закажите и обговорите с ним статью для 1-го «Временника». А если не его, то кого же? Правда, И. А. Ильин до смерти обидится, что Новгородцева позвали, а его нет. Но это ничего. Нужно как-то войти в соглашение с о. Булгаковым. Не могли бы Вы это сделать? Я убежден, что Г. В. [Флоровский] не так уж у него и Новгородцева в фаворе».

На это Трубецкой отвечал Сувчинскому 14 сентября, что уже написал Флоровскому: «Я понимаю, что, при современном Вашем настроении, Вам невозможно участвовать в ближайшем сборнике не кривя душой. Это очень жаль, но нечего делать: придется на этот раз обойтись без философской статьи». И далее развивал тему философской же замены силами «старых грымз»: «Из бесед с Новгородцевым вынес впечатление, что к Г. В. [Флоровскому] он относится благожелательно, но без излишнего энтузиазма, и что, сочувствуя евразийству, он отнюдь не отождествляет евразийства с Г. В. К сожалению, сейчас Новгородцев уехал в Прагу, а вести переговоры (притом, в сущности, щекотливые) удобнее устно, чем письменно. Вопрос о философской статье для 1-го № «Евразийского Временника» очень труден. Для Новгородцева трудно придумать тему. Арсеньев, по-моему, по существу не подходящ, точно так же и И. А. Ильин. Хорошо бы Карташева, — да мало шансов. Пожалуй, придётся обойтись совсем без философии».

Из названных лиц условно старшего поколения в «Евразийском Временнике» 1923 года участие принял только Н. С. Арсеньев (1888−1977), но сближение с Ильиным не прекратилось. Сувчинский сообщал Трубецкому 6 декабря: «Здесь организует И. А. Ильин какое-то совещание-кружок возле себя «из лиц, коим он доверяет и кто ему доверяет». Позвал и меня. Стоит ли ходить?»

Одновременно Сувчинский информировал теперь уже другого вождя, П. Н. Савицкого, 10 декабря: «Это время много раз убеждался, что И. А. [Ильин] человек «старого склада». Это досадно, но не непоправимо из-за его гордости непомерной. Интересно разве в смысле информационном. На днях буду иметь разговор с Зеньковским». И в новом, не датированном письме: «Сегодня имел дружескую и добрую беседу с И. А. Ильиным, по многим вопросам. Представьте, что он уже от многого своего отказывается и опять всячески подчеркивает свое расположение к нам. (…) Очень рад, что Вам удалось переговорить с Карташевым. Все-таки он из «них» — единственный». И далее обсуждал «Евразийский Временник», в котором ни Ильин, ни Новгородцев не появились. В этом контексте впервые свидетельствуется восторженный интерес к итальянскому фашизму у Бердяева, интерес самого Сувчинского и, судя по всему, ещё не восторженный интерес к этому фашизму у Ильина, который, как известно, до высших пределов расцветёт у него в 1925—1926 гг. Но вывод Сувчинского был на тот момент не утешителен для Ильина:

Ильин почувствовал этот неутешительный вывод на свой счёт и попытался прорвать партийную блокаду и таки принять участие в «Евразийском Временнике», который к тому времени стал продолжающимся изданием, — без каких-либо особых идейных соображений. Сувчинский докладывал Трубецкому из Берлина 5 февраля 1924 года:

Ответа на это желание Ильина от Трубецкого не последовало, хотя можно предположить, что некая рукопись от Ильина была таки принята Трубецким к рассмотрению. И именно с ней произошёл случай, который, как кажется, остался не расшифрованным исследователями евразийства. Но именно он положил конец отношениям Ильина и евразийцев. Трубецкой сообщал Сувчинскому 23 февраля 1925 года: «В статье Ильина (две заповеди) много талантливых мест, наряду с местами бесцветными. Общее содержание ничего особенно оригинального не представляет. В общем, не представляю себе, что из неё можно сделать». К ужасу и, вероятно, справедливому возмущению Ильина, когда ему стала известна такая оценка его труда, надо сказать, что речь идёт о тексте Ильина, в центре которого стоит вот этот фрагмент:

Это фрагмент главы 14 «О предмете любви», пожалуй, самого главного и самого значимого труда И. А. Ильина в области политической философии — книги «О сопротивлении злу силою», которая полностью вышла в свет в том же 1925 году и заслуженно составила ему громкую славу. И этот текст был отвергнут Трубецким. И Ильин стал врагом евразийства.

На этом историю неудачного присоединения И.А. Ильина к евразийству можно закончить. Убедившись, что его не принимают в постоянные авторы евразийских изданий, он резко сменил тон и перестал сохранять лояльность к чуждому ему евразийству. Сувчинский писал Трубецкому из Берлина 21 марта 1925 года: «Приехал И. А. Ильин, который, видимо, не может простить нам нашего успеха».

16 мая 1925 года Трубецкой подробно анализировал, кто же мог так жестоко натравить Ильина на евразийцев и как это может повредить их репутации в глазах едва ли не главного вождя русской эмиграции генерала П. Н. Врангеля и будущего председателя влиятельного Русского общевоинского союза (РОВС) генерала А. П. Кутепова. Трубецкой писал Сувчинскому об этом, уже прибегая к партийному евразийскому шифру:

Сувчинский продолжал уже из Парижа 21 мая 1925 года: «И.А.И. говорит теперь о нас с пеной у рта. Не дает ему покоя наш некоторый успех».

Дальше последовали широко известные классические инвективы Ильина против, безусловно, идейно чуждых, если не прямо враждебных всему строю его идей, евразийцев. О своей циничной, беспринципной, безыдейной и, как можно предположить, материально мотивированной попытке сближения с ними он не вспоминал.

Кроме того, нельзя не признать, что и вожди евразийцев, прежде всего — управлявший процессом приближения и допуска Ильина к материальным благам участия в евразийском движении Н. С. Трубецкой, ведший бескомпромиссную конкурентную борьбу против Братства Святой Софии и лично его главы С. Н. Булгакова (которую он и его соратник П. Н. Савицкий лицемерно и неофитски упаковывали в якобы борьбу евразийцев за чистоту православия против софианской ереси), потерял интерес к Ильину. Вероятно, причиной утраты интереса Трубецкого к Ильину стало его изначальное неучастие в делах Братства Святой Софии, вообще его идейное одиночество в среде политических идеалистов старшего поколения, в котором единственный, кто критически, но неизменно, пока мог, поддерживал Ильина, был Пётр Струве. Но Струве был крайне несимпатичен Трубецкому — и поэтому и здесь инструментальная роль Ильина в глазах Трубецкого была равна нулю. Но тут произошло неожиданное: кто-то или что-то сориентировали Трубецкого на оценку влияния Ильина на политические фигуры русской эмиграции: Врангеля и Струве, как раз в 1925 году приступившего к подготовке широкого правого и монархического Зарубежного Съезда, чтобы легитимировать для эмиграции нового вождя — великого князя Николая Николаевича. А Ильин в 1925 году стал горячим поклонником итальянского фашизма, чему посвятил целую серию известных статей в новой газете Струве «Возрождение».

Полностью текст статьи будет опубликован в историческом альманахе «Русский Сборник»

Подписывайтесь на наш канал в Telegram или в LiveJournal.
Будьте всегда в курсе главных событий дня.

Комментарии читателей (0):

К этому материалу нет комментариев. Оставьте комментарий первым!
Подписывайтесь на ИА REX
Поддерживаете ли Вы введение более жёстких мер по соблюдению Режима самоизоляции?
57.1% Нет
Войти в учетную запись
Войти через соцсеть