Как такового, плана войны у русского Главнокомандующего поначалу не было. Для победы над японцами он считал необходимым собрать армию величиной приблизительно в шесть корпусов. Отсюда и вытекал общий замысел Куропаткина, идея кампании, которую он излагал Николаю II. По свидетельству Вл. И. Гурко, которому он явно обязан своему брату - ген. В.И. Гурко, Главнокомандующий предлагал постепенное отступление без стычек вглубь Манчжурии, потом, после накопления сил, переход в контрнаступление, которое должно было завершиться высадкой десанта в Японии и даже пленением японского императора. В общем, у Куропаткина не было плана операций, но был контур развития ситуации, общий план действий, который, по его мнению должно было быть «весьма простым». Он изложил его во Всеподданнейшей записке от 2(15) февраля 1904 г.:
«1. Борьба флота за господство на море.
2. Десант со стороны японцев и противодействие ему.
3. Оборонительные действия с широким развитием партизанских действий до сбора достаточных сил.
4. Переход в наступление:
а) Вытеснение японцев из Манчжурии;
б) Вытеснение японцев из Кореи.
5. Десант в Японию. Разбитие японских территориальных войск. Борьба с народным восстанием.»
О том, как Куропаткин представлял свой проект действий, вспоминал В.А. Сухомлинов. По его мнению, после окончания сосредоточения план отличался логичностью и большой продуманностью деталей: «Последовательно, шаг за шагом, он двигался вперед, переносил операции на Японские острова и кончал лаконичной эффектной фразой: «Пленение Микадо!» Один из русских критиков Куропаткина сравнил его с Суворовым, который перед началом Итальянского похода отверг план австрийского Гофкригсрата со словами: «Я начинаю действия переходом через Адду и закончу поход там, где это угодно будет Богу.» Он отмечал следующее: «Главная разница между операционными планами Куропаткина и Суворова заключается в том, что Суворов отлично знал, где и как он начнет действия, но не знал, где он их кончит. Куропаткин же отлично знал, как он закончит войну, но не знал, как ее начать.»
Итак, русский план действий был построен на идее затягивания войны. Он исходил из оценки скромной пропускной способности Транссиба, Армия должна была отступать вдоль железной дороги на север, постепенно усиливаясь за счет прибывающих пополнений. Выйдя из горной Манчжурии на равнину, в районе Ляояна, она могла перейти в контрнаступление. В 1903 году штабом Наместника на Дальнем Востоке разрабатывались три варианта планов – на случай войны с Японией, Китаем или с двумя соседями сразу. Все они исходили из необходимости использовать Харбин в качестве промежуточной базы для снабжения войск в Манчжурии, а сосредоточение войск провести в районе Ляояна.
В общих чертах приблизительный план русских действий сложился примерно за десятилетие, предшествующее войне. Его основы были заложены еще в 1895 году, во время ультиматума о пересмотре условий Симоносекского мира. Японцы находились тогда на юге Манчжурии, лишенной современных путей сообщения. Русскую армию в случае начала военных действий предполагалось собрать на севере, в районе Гирина. В случае, если бы противник углубился на север, он сразу же потерял бы преимущество в численности и снабжении. Вслед за успехом железнодорожного строительства эти планы изменились несколько раз. Сначала планировалось сосредоточить в Манчжурии 6 резервных корпусов, так как ожидалось, что Япония сможет выступить только в случае войны России с Германией и Австро-Венгрией.
Вслед за «боксерским» восстанием и успехами японской программы модернизации и увеличения армии два резервных корпуса было решено заменить на два армейских - X и XVII. Во время войны количество резервных корпусов сократилось еще на два. Их перевозка и сосредоточение требовали времени. В первый период войны русская армия уступала японцам в живой силе - она имела от Владивостока до Порт-Артура до 133 тыс. человек. За вычетом гарнизонов этих двух крепостей полевая армия составляла всего 73 тыс. человек, рассредоточенных по побережью от Инкоу до Ялу, под Ляояном находилось только 30 тыс. человек. Это предполагало возвращение к привычной логике действий - отступлению вглубь страны для того, чтобы выиграть время. Во второй период войны, по русским расчетам, должен был наступить перелом. Эти расчеты исходили из недооценки японских мобилизационных возможностей.
На первом этапе планировалось ограничиться исключительно оборонительными действиями, закрывшись небольшим заслоном в Корее, который должен был вести активную партизанскую борьбу с японцами. Последнее решение было принято с учетом опыта действий буров против англичан, при полном забвении того очевидного факта, что в Корее у России тогда не было массовой поддержки местного населения, значительная часть которого находилась под японским влиянием. Это было далеко не самой опасной ошибкой русского командования, которое существенно недооценило мобилизационные возможности Японии, считая, что силы мобилизованной японской армии(358 тыс. чел., из них 217 тыс. резервистов) в случае действий на континенте не превысят 200, максимум 250 тыс. чел. В таком случае для японцев исключалась возможность одновременных активных действий на маньчжурском и порт-артурском направлениях. На самом деле, Япония в ходе войны мобилизовала свыше 1,1 млн. чел., и смогла содержать на фронте примерно 500-тысячную армию.
Японцы совершили значительную ошибку, недооценив транспортные возможности русской железной дороги и оборонительный потенциал Порт-Артура. И их, и их противников ожидали неприятные сюрпризы. Допущенные в предвоенный период значительные просчеты в ходе военных действий поставили планы противников на грань срыва. Русский план имел еще один существенный недостаток: даже в случае успешной его реализации на суше и полного разгрома японского флота на море перенести военные действия на японские острова было невозможно по причине отсутствия достаточного для этого транспортного флота. В этой ситуации как на море, так и на суше решающую роль сыграла подготовка солдата и матроса, а также качество управления войсками и флотом. Тщательно скопированная у Англии и Германии система образования и управления дала Японии значительное преимущество.
Что касается русской военной системы, то в ней проявились практически все недостатки пореформенного периода, заметные уже в русско-турецкую войну 1877-1878 гг. Полковник Ф.А. Веллесли – британский военный атташе в Дунайской армии во время войны 1877-1878 гг. следующим образом отозвался о России в 1904 г.: «Она, конечно, более или менее продвинулась со временем в отношении научной организации войны, но даже современные флоты и хорошо снабженные армии сами по себе не обеспечивают успеха, как явно доказали недавние события… То, что сейчас происходит на Дальнем Востоке, по видимости, доказывает, что, не смотря на опыт своей последней войны с Турцией, Россия не сделала из него для себя уроков, и что она была также плохо готова к войне против Японии в 1904 г., как и к вторжению в Турцию в 1877 г.» Можно перечислить основные составляющие этой неподготовленности к использованию «в поле» в целом весьма неплохо снабженной, а с лета 1904 г. и отнюдь не менее многочисленной, чем японская, армии: 1) «отрядомания», т.е. дробление прибывающих на фронт частей на составные, в результате чего создавался, по выражению одного из участников войны, «винегрет из отдельных подразделений»; 2) недооценка важности штабного управления крупными войсковыми группами, что вело к потере контроля над ними; 3) переоценка возможностей резервных войск, недостаточное внимание к их слаживанию на этапе мобилизации.
В области управления войсками царил застой, бывший естественным следствием подчиненности администрации военно-ученой и штабной работы. В результате командование не могло распорядиться даже тем, что имело в распоряжении. В Манчжурии ярко проявилась особенность стиля Куропаткина, весьма типичная для милютинской системы — это создание импровизированных сборных штабов с несработанным личным составом. Своего штаба Куропаткин, считавший возможным лично руководить всем, не ценил и не уважал - ему платили взаимностью. Особенно успешно ему удавалось бороться с инициативой подчиненных, которая гасилась вмешательством командующего в управление подразделениями через головы их непосредственных начальников. Между тем, дух офицерского корпуса и так был проникнут «господствовавшем в нашем командном составе и вообще в русской армии убеждением, что, точно исполняя приказание начальства, подчиненный не несет ответственности за целесообразность исполняемого.» Допускалось только высказывание собственного мнения. Попытка отстаивать его трактовалась уже как нарушение дисциплины или, по крайней мере, такта. Самое малое, к чему это могло привести – обвинение в малодушии и трусости. При таких условиях важную, если не главную вообще, роль в управлении играла бумажная переписка, всепроникающее господство канцелярии над всем. Единство доктрины, единство метода действий в этом случае было недостижимо. Впрочем, это был стиль, который создавала система.
Численность и состав штаба армии определялись главой 2 «Положения о полевом управлении войск в военное время» от 1890 г. в 15 офицеров собственно штаба, 4 офицеров для поручений и 9 для донесений, всего 28 человек. Для сравнения отмечу, что германский армейский штаб в войну 1870-71 гг. составлял 25 офицеров, а штаб Большой армии Наполеона в 1812 году - 127 офицеров. Увеличение численности армии, ее огневой мощи, усложнение снабжения и руководства армейской массой уже накануне войны заставляло задуматься о том, будет ли достаточен штат штаба 1890 г. для эффективного управления современной армией. «Во всяком случае, — писал в 1899 г. сослуживец М.В. Алексеева по Казанскому полку и будущий его сотрудник в Ставке В.Е. Борисов, — главная задача перемен в «Положении» должна состоять в переработке штата штаба главнокомандующего армией (ст. 37), чтобы в горячее время мобилизации не заставить главнокомандующего тратить время на формирование штаба, соответствующего по деятельности Наполеоновскому управлению войсками.» Недостаточность этих штатов быстро оказалась очевидной, но главное было даже не в этом.
С самого начала войны штаб Главнокомандующего был обречен на импровизацию во время мобилизации и сосредоточения армии, а во-вторых, даже и то, что имелось, нужно было эффективно использовать, или, как минимум, использовать по назначению. «Штаб г.ад. Куропаткина в войне 1904-1905 гг., — вспоминал М.Д. Бонч-Бруевич, — был подобран им в Петербурге, как говорится, — с бору да с сосенки, по признакам протекционизма; если бы был назначен г.-ад. Драгомиров, — он прибыл бы на театр военных действий со штабом Киевского Военного округа, им же самим выработанным - и в оперативном, и в административном отношениях.» Ген.-л. Владимир В. Сахаров - командир I Сибирского Армейского корпуса, бывший начальник штаба ОКПС и родной брат ген.-л. ген.-ад. Виктора Сахарова, ставшего преемником Куропаткина на посту Военного министра, был выбран начальником штаба Маньчжурской армии. Он принимал участие в подавлении «боксерского» восстания (командовал войсками в Северной Манчжурии), но знал регион гораздо хуже начальника штаба ген. Н.П. Линевича - ген.-м. И.В. Холщевникова (до войны он возглавлял штаб Приамурского Военного округа), который оказался ненужным для штаба армии - его назначили военным губернатором Забайкалья. На своей должности Сахаров, по свидетельству М.В. Алексеева, был «...безличен, незаметен, влияния не имел».
Генерал-квартирмейстером стал начальник военных сообщений Виленского Военного округа ген.-м. В.И. Харкевич, известный своими исследованиями о войне 1812 года. Харкевич был поклонником М.Д. Барклая де Толли. Дежурным генералом, ведающим личным составом армии, был назначен генерал-квартирмейстер Киевского Военного округа ген-м. А.А. Благовещенский, специалист по военным перевозкам, слабо разбиравшийся в других вопросах. Узкий формалист, он не пользовался уважением сослуживцев. Начальником канцелярии стал бывший делопроизводитель Канцелярии Военного министерства и экстраординарный профессор Николаевской Академии полк. Н.А. Данилов.
В штабе Маньчжурской армии не было ни одного старшего офицера, хорошо знакомого с театром будущих военных действий, как, впрочем, и друг с другом. «Стратег не может обойтись без помощников (офицеров генерального штаба); он должен предоставить им все подготовительные работы... - Писал за десятилетие до войны один из немецких военных, — Стратегия более чем когда-либо стала наукой, но и более чем когда-либо она подвержена опасности породить бюрократическое чудовище с обширным, сплоченным в одно целое механизмом, воспитать и образовать начальников канцелярий вместо офицеров генерального штаба(разрядка автора - А.О.).»
У Куропаткина не было таких помощников, в сущности они ему были не нужны. При таком подходе к делу штаб Маньчжурской армии действовал в режиме службы по поручениям, канцелярии. Как отмечал в своем исследовании русской армии преподаватель германской Военной Академии: «Штабы не находились на надлежащей высоте, так как занимались мелочами, а не настоящей работой.» Собственно штабная работа не велась, что обрекало сотрудников «мозга армии», по словам очевидца, на «узаконенное безделие»: «Как и подобает важному управлению, оно было разукрашено соответствующими штатами, и в результате - томились безделием около десятка генералов и штаб-офицеров генерального штаба; от нечего делать изощрялись, например, такими канцелярскими затеями; для докладов главнокомандующему устанавливается по внешнему виду двоякого рода форматы - большой и малый, а в отношении распространенности изложения тоже две порции - большой доклад и малый доклад; затем эти форматы с порциями комбинируются следующим образом: "напишите большой доклад на большом формате, — малый доклад на большом формате, — малый доклад на малом формате и большой доклад на малом формате (везде подч. авт. - А.О.)".»
Наверное, такая форма занятости для многочисленных назначенцев в штабах была и терпимой в мирное время, но в военное она никуда не годилась.
Айрапетов Олег
Комментарии читателей (0):